Дитер не видел Вебера пятнадцать лет, но мог вообразить себе карьеру последнего. Вебер вступил в нацистскую партию и, ссылаясь на опыт работы в полиции, попросился в гестапо. В этой среде озлобленных посредственностей он быстро продвинулся.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Вебер.

– По поручению фельдмаршала проверяю вашу службу безопасности.

Вебер ощетинился:

– У нас с этим полный порядок.

– Для колбасной фабрики, пожалуй, сойдет. Да ты посмотри вокруг. – Дитер обвел рукой площадь. – А если все эти люди из Сопротивления? Они же в считанные секунды снимут твою охрану. – Он показал на высокую девушку в легком летнем пальто поверх платья: – Вдруг у нее под пальто автомат? Вдруг…

Дитер замолк.

Люди на площади разворачивались в боевой порядок. Миниатюрная блондинка с мужем использовали кафе как укрытие. Высокая девушка в летнем пальто, разглядывавшая витрину, стояла теперь в тени машины Дитера. Только он посмотрел на нее, как она распахнула пальто, и он увидел автомат.

– Ложись! – крикнул он Стефани.

И тут раздался взрыв.

Искра стояла на террасе кафе за спиной Мишеля. Поднявшись на цыпочки, она выглядывала из-за его плеча. Она была напряжена, сердце колотилось, но голова работала с холодной бесстрастностью.

Видны были восемь охранников: двое проверяли пропуска у ворот, двое находились сразу за воротами, двое патрулировали территорию за оградой и еще двое стояли на верху короткой лестницы, ведущей к главному входу в замок. Но основные силы Мишеля не должны были пробиваться через ворота.

Длинная северная стена церкви была частью ограды, окружающей территорию замка. Северный трансепт выдавался на несколько метров на территорию автостоянки, которая в свое время была частью сада. У графа во времена старого режима был свой, личный вход в церковь – маленькая дверь в стене трансепта. Дверной проем стоял заколоченным и заштукатуренным вот уже век с лишним, но час назад бывший каменщик Гастон вошел в безлюдную церковь и аккуратно положил под заделанную дверь взрывчатку. Для маскировки он пододвинул к двери старую деревянную скамью. Затем опустился на колени и помолился.